В начале сентября умер 75-летний Юрий Скляревич. Имя это вряд ли известно читателям, а между тем он, рядовой рабочий, многое сделал для товарищей по работе, в том числе и для меня. История очень нестандартная.

Самая лучшая профессия

Начать надо с рассказа о нашей профессии, теперь почти умершей, к сожалению. Называется она скучно — механик рефрижераторной секции. Секция — это сцеп из пяти железнодорожных вагонов. Четыре из них грузовые, в них холодильные установки морозят скоропортящиеся грузы. А посередине — вагон, разделенный на две половины. В одной из них уютная квартирка для экипажа из двух человек, во второй — дизеля, вырабатывающие электричество для холодильников.

А теперь интереснее. Нравится ли вам работа, в которой оплачиваемый отпуск — шесть с половиной месяцев в году? Начальника при этом вы видите в год 9 раз, он с трудом помнит вас в лицо и понятия не имеет, чем вы занимаетесь в рабочее время — у него таких подчиненных сотни.

А занятия у нас необременительные. Можно лежать с книжкой на койке, глазеть в окно на пролетающие за ним пейзажи, кашеварить у плиты, гулять рядом со станцией, где поезд останавливается, если холодно — топить котел. Ночью мы спим, за это тоже платят, причем на 40% больше.

Из примерно 160 рабочих дней в году, разбитых на три командировки по полтора-два месяца, 30-40 таких, что приходится на несколько часов заводить грохочущее оборудование. Оно нередко ломается, тогда его надо чинить. При этом все зарезервировано, и поломки, которые могут вызвать порчу груза, случаются очень редко.

Обычно люди путешествуют в отпуск. Прелесть работы в том, что это делаешь без отрыва от производства и за его счет. Вот моя самая первая командировка, когда я понял, что нашел свое призвание. Сначала мы поехали на пассажирском поезде в Азербайджан, где приняли секцию, уже загруженную на Воркуту. Оттуда отправились порожняком в Таллин, получили груз на Барнаул. Там загрузились на Комсомольск, потом прибыли во Владивосток, загрузились на Новгород, но в Новосибирске нас перехватила смена, и мы самолетом вернулись.

Удивительно, но работа считается вредной, и на пенсию уходят на пять лет раньше. Более того, после 15-20 лет работы можно нажаловаться врачу, что у тебя немеют пальцы рук и ног и болит спина. Тогда тебя признают инвалидом по профессиональному заболеванию, платят пенсию и бесплатно лечат в санатории — эту халяву нам открыл Скляревич.

О многих этических и криминальных прегрешениях, которым мои коллеги предаются с удовольствием и обычно безнаказанно, я умолчу, чтобы поберечь нравственность читателей. Но в трудные 90-е, когда зарплату почти не платили, секция нас кормила.

Еще поразительнее, что велика текучесть кадров. Но уж те, кто вошел во вкус, с этой работой добровольно не расстанутся. Как говорил герой моего рассказа: «Мы должны сохранить рабочие места. Я больше ничего не умею.»

Народный трибун

Специфика работы рефов в том, что мы друг друга почти не знаем. В рейсе ты с единственным напарником, дома — вообще вне коллектива. Случайно встретишься на сети дорог с коллегой — потом  его много лет не видишь.

Единственное место для общения — дизель-поезд из Риги в Валгу, где была наша контора. Ездили всегда во втором вагоне, но по пути туда были сонные, а обратно — не слишком трезвые.

Потому что если едешь на смену, то тебе дают аванс и граммов 200 спирта. Теоретически он предназначался для специальной горелки. Его надо было сжигать, чтобы обнаружить утечку фреона. Но не думаю, что кто-то эту теорию решился проверить на практике, спирту находилось другое применение. А если вернулся из рейса, то в кармане зарплата за два месяца и впереди долгие отгулы. И то, и другое — прекрасный повод.

Так вот, с героем я познакомился именно в дизеле. Я еще не работал, приехал устраиваться. Только поезд отошел от Валги, как в центр вагона вышел круглолицый высокий мужик, строго запретил пить и стал рассказывать, какие каверзы задумало против народа начальство и как этому противодействовать, особенно если его самого отправят в рейс, и народ лишится пастыря.

Был 1986 год, я впервые в жизни стал свидетелем рабочего движения, о чем раньше только в газетах читал. Повода для возмущения я не помню, но рефы слушали с почтением, и к откупориванию бутылок приступили только по окончании речи.

Начиналась перестройка, появились советы трудовых коллективов, Юра его возглавил. Мне, как и большинству коллег, это было все равно — нас и так все устраивало. А они провели съезд в Москве и добились увеличения отгулов — мы какое-то время работали только четыре месяца в году. Это стало просто скучно.

Урок практической политики

Приближался распад СССР. Вряд ли были более убежденные сторонники сохранения страны, чем мои коллеги: уж очень всесоюзной была наша профессия, а коллектив — сплошь русскоязычный. Но неизбежное свершилось, и мы внезапно стали гастарбайтерами — наша Валга находится в Эстонии.

Сначала работа остановилась, произошли большие сокращения. Но уже весной 1992 года появился спрос на перевозки, и мы успокоились. И тут вдруг Юра стал нас теребить своими навязчивыми идеями.

Их было две. Во-первых, реорганизовать структуру. Из примерно тысячи работников латвийцы составляли половину. Их предлагалось выделить в отдельное подразделение. Юра и начальника ему нашел — скромного рефа-латыша, мало кому знакомого. Вторая идея — сформировать отдельный профсоюз, который войдет в латвийский союз железнодорожников.

И то, и другое казалось никому не нужным — зачем ломать то, что работает? Сложились какие-то отношения с начальством, к новому еще надо привыкнуть. А профсоюз — кому он нужен вообще? Сидит тетенька в кабинете, путевки распределяет. А что эти рижане нам сделают хорошего?

Поразительно, что Скляревичу все удалось пробить. Плюсом было то, что контора теперь была в Риге, в управлении железной дороги. Стало меньше поездок в Валгу. Но за зарплатой в эстонских кронах надо было все равно ездить — если там деньги были, что случалось редко.

И вот через три года произошли два судьбоносных события, к счастью, почти одновременно. Эстония решила защитить свой рынок труда и нас поувольняли, как иностранцев. Но при этом вагонный парк разделили между республиками, и Латвия получила много секций.

Именно в этот момент план Скляревича блестяще сработал. Профсоюз не хотел терять 500 плательщиков взносов — это ж минимум три ставки в их конторе! И тамошние бонзы лоббировали создание латвийского предприятия. А наш тихий начальник, разослав с утра людей по командировкам, эти три года ходил по кабинетам железнодорожного руководства, налаживая связи. И нас всех приняли на работу в Латвии.

Если бы не подготовительные действия, то ничего бы не произошло. Секциям было от 8 до 25 лет, производивший их завод в ГДР закрылся, запчастей нет, ремонтная база осталась в Эстонии, перевозки то появлялись, то пропадали. И это государственное предприятие, на тот момент вполне успешное, где никому ничего не нужно. Сдали бы наши секции в металлолом и забыли бы про них. Сработали только связи, созданием которых Юрий заранее озаботился.

Мы доработали до 2011 года, пока профессия медленно умирала без новой техники и с развитием автомобильных перевозок. За две третьих своей рефовской биографии я благодарен Скляревичу.

Живой человек

Я от вольной рефовской жизни занялся журналистикой. Первую статью писал всю дорогу из Владивостока в Москву, к изумлению напарника бросаясь к тетрадке на каждой остановке — на ходу писать невозможно из-за тряски.

Пишу я о политике теперь уже дольше, чем проработал рефом, и знаю, что самое трудное в этой профессии: сделать точный прогноз, особенно в той сумасшедшей обстановке, которая была в начале 90-х. Юре это удалось — не понимаю как.

Есть известные примеры, как неожиданно политическая волна поднимала на гребень вполне обычного человека. Электрик Лех Валенса, флейтистка Мария Колесникова, мойщик автомобилей Моторола… А тут живет человек рядом, никто про него не знает — и вот такая история.

И вопрос — что такое умение. Кто-то — талантливый механик, у него всегда все работает. А кто-то умеет сделать так, чтобы у этого механика была работа. Причем формальная должность у обоих одна и та же.

Юра отнюдь не был альтруистом, думавшим только о народе. Он о себе прекрасно умел позаботиться — устроил потерявшую работу жену к нам в контору, она оказалась очень толковой нормировщицей. В отгулы на наши профсоюзные взносы сидел в конторе за зарплату — лучше бы на путевки деньги шли. Потом ему ездить надоело, ушел в контору железнодорожного профсоюза, где проработал, кажется, дольше, чем мы.

Мы с ним в последние рабочие годы чаще ругались, чем ладили — это жизнь. В старости у него появилось хобби: звонить в радиоэфир, представляться «Юрий из Олайне» и  многословно рассуждать на любые темы, раздражая выступающих. Так что радиослушатели его помнят. Но могут ли они догадаться, как много этот человек сделал для своих товарищей по профессии?