Младенец — центр вселенной и по определению Велик, а всё «иное» его пугает; младенчество — стадия, где мир ещё чёрно-белый, а потребности — базовые; младенец не понимает иронии и метафоры, ему нужна абсолютная определённость: это — добро, это — зло, это — правда, это — ложь. Русская культура в её официальном или массовом изводе требует от художника быть родителем (учителем, пророком, Толстым) — отсюда эта её патологическая серьёзность — младенец боится, что если папа начнёт паясничать, то мир рассыплется.
Младенчество — это период крика. В русской культуре до сих пор считается, что если художник не мучается и не рвёт тельняшку, то это не по-настоящему. Это своего рода «синдром Питера Пэна» национального масштаба — без сказочного обаяния, но с тяжёлыми последствиями. Когда стадия «хочу всё понимать и во всё верить» затягивается, она переходит в агрессивное неприятие любой сложности и любой инаковости.
В такой системе координат трансгрессия воспринимается как диверсия, сложность как мошенничество, а свобода как беспризорность, которую нужно немедленно прекратить, назначив папу с ремнём.
И конечно, только из младенческого состояния можно породить такую забавную и уродливую страту, как русская интеллигенция. С этой её вечно вращающейся башкой в поисках моральных авторитетов и ориентиров, с ни на чём не основанным мессианством и претензией «обустроить Россию».
Один из ярких представителей этой чудесной страты, тот самый авторитет и ориентир, беседуя о русской культуре, прямо так и говорит, что ключ к пониманию всей классической русской литературы от Пушкина до Толстого — это «пойти на дуэль из-за пустяка или потратить состояние на бал», и что за этим, мол, стоит железная логика культуры того времени.
То есть инфантильность.
Младенчество — это период крика. В русской культуре до сих пор считается, что если художник не мучается и не рвёт тельняшку, то это не по-настоящему. Это своего рода «синдром Питера Пэна» национального масштаба — без сказочного обаяния, но с тяжёлыми последствиями. Когда стадия «хочу всё понимать и во всё верить» затягивается, она переходит в агрессивное неприятие любой сложности и любой инаковости.
В такой системе координат трансгрессия воспринимается как диверсия, сложность как мошенничество, а свобода как беспризорность, которую нужно немедленно прекратить, назначив папу с ремнём.
И конечно, только из младенческого состояния можно породить такую забавную и уродливую страту, как русская интеллигенция. С этой её вечно вращающейся башкой в поисках моральных авторитетов и ориентиров, с ни на чём не основанным мессианством и претензией «обустроить Россию».
Один из ярких представителей этой чудесной страты, тот самый авторитет и ориентир, беседуя о русской культуре, прямо так и говорит, что ключ к пониманию всей классической русской литературы от Пушкина до Толстого — это «пойти на дуэль из-за пустяка или потратить состояние на бал», и что за этим, мол, стоит железная логика культуры того времени.
То есть инфантильность.
Комментарии
Загрузка комментариев...